УДК 159.9.072.422
ПРИРОДНАЯ СРЕДА КАК КУЛЬТУРНЫЙ КОНТЕКСТ СУЩЕСТВОВАНИЯ ЧЕЛОВЕКА: АВТОЭТНОГРАФИЧЕСКИЙ ПОДХОД
Бурухина Анастасия Викторовна,
магистр культурологии, руководитель лаборатории культурных изменений «Контексты» (г. Иваново)
Аннотация
Статья рассматривает природную среду как культурный контекст существования человека и раскрывает механизмы формирования культурных кодов личности через опыт раннего взаимодействия с природой. В работе используется автоэтнографический подход, позволяющий исследовать личный опыт автора — «лесное детство» — как эмпирический материал для осмысления взаимосвязей между природной экосистемой, социальными структурами и культурной идентичностью. В качестве источников данных использованы фрагменты воспоминаний и дневниковых записей автора, отражающих опыт взаимодействия с природной средой детства. Особое внимание уделено феномену «природного контекста» как исходной формы культурного кодирования, где природная среда выступает не только фоном, но активным агентом социализации и смысловых структур сознания человека.
Ключевые слова: автоэтнография, культурные коды, экосистема, природная среда, социализация, культурный контекст
Природная среда как «базовая» культурная среда
«Мы принадлежали миру природы, а не обществу. Мы были частью большого живого организма, где жителями были деревья, звери, птицы, растения. Там время измерялось не часами, а пением петухов и утренних птиц, восходами и закатами солнца, погодными изменениями и созреванием плодов».
(Из автоэтнографических заметок автора)
Традиционно мы дифференцируем пребывание человека в мире в соответствии с социальными средами или «контекстами» — семья, профессиональные сообщества, образовательные и культурные институты, где природная среда также может рассматриваться как особая культурная среда — один из контекстов существования живых существ на планете. Человек также пребывает и в естественной среде, вступая в контакт с природой как с самостоятельным культурным контекстом. Это соприкосновение может происходить как на уровне отдельного индивида, так и группы, формируя особую систему взаимодействий между человеческим и природным мирами.
Исследователи в области арт-терапии и эко-арт-практик подробно анализируют формы творческого сопряжения человека с природной средой и экосистемой в целом [4, 5, 6, 9]. В многочисленных эмпирических исследованиях показано, каким образом человек как индивид взаимодействует с природой и как происходит взаимное влияние, ценностное обогащение между ними. Подобные практики — будь то арт-терапевтические сессии, экологические экспедиции или исследовательские проекты — демонстрируют стремление человека к достижению состояния соучастия с нерукотворной средой, к восстановлению природного симбиоза и внутреннего равновесия.
При этом стоит учитывать, что человек, вступающий в контакт с природой, уже является носителем определённых культурных кодов — хранителем и аккумулятором усвоенных в процессе социализации ценностей, норм и представлений. Его восприятие природы не является «чистым» в феноменологическом смысле: оно опосредовано культурной памятью рода, традицией, опытом цивилизации. Это неизбежно накладывает отпечаток на формы взаимодействия, способы интерпретации наблюдаемого и даже на результаты полевых исследований или терапевтических практик.
«Я не знала, как проводят летние каникулы дети в городе. Не знала, как они развлекают себя, как играют. Не знала, что прыгают по гаражам, собираются во дворах, грызут семечки и поют дворовые песни под гитару (о чем я узнала значительно позже). Потому что каждую весну, почти с рождения меня и двух моих братьев увозили в лес на машине «шишиге» (крытый ГАЗ-66) или на УАЗе «буханке» вместе с козлятами и поросятами в дом, который стоял на высоком берегу канала Волга-Уводь, место под кодовым названием «Дюкер». Его трудно сейчас найти на карте, его нет в обозначениях. Сейчас это часть лесного массива, но мы с братьями легко его вычисляем на любых схемах местности Ивановской области» (из автоэтнографических заметок автора).
Особый интерес представляет ситуация обратного порядка — когда природная среда является исходной, «базовой» культурной установкой для человека. В этом случае индивид не просто входит в контакт с природой извне, а является органической частью экосистемы, усвоив её коды с рождения. Такое свойство человеческого восприятия было характерно для архаичных народов, но как замечает В.А. Ясвин [9] «постепенно позиция «включенности» человека в мир природы сменяется «противополагающей» позицией», что, в свою очередь, неизбежно приводит к изменению архаического отношения к природе, разрушению архаической экологической этики» (С. 128-132).
Возникает вопрос: каким образом мы можем выявить таких индивидов в современном мире, для которых пребывание в природной среде выступает не эпизодом, а фундаментальной системой ценностей и норм, перенесённой затем в иные культурные контексты?
Такая перспектива позволяет рассматривать не только влияние человека на природу, но и обратное воздействие — влияние природного контекста на процесс социализации. Это особая форма культурного наследования, где исходной точкой является не городская или институциональная культура, а природная экосистема, задающая основу для восприятия, поведения и адаптационных стратегий.
В антропологии известны многочисленные примеры подобных случаев. Исследователи этнографических и изолированных сообществ описывали группы людей, чья культура формировалась в тесном взаимодействии с природной средой. Так, этнографы и антропологи фиксировали случаи обнаружения поселений в труднодоступных районах России и других стран, живущих вне контакта с современным социумом и сохранивших собственные, автономные формы культурного существования.
Декодирование личных культурных кодов
Изучение взаимопроникновения природных и культурных кодов может быть плодотворным при использовании современных качественных методов, в частности — автоэтнографии. Этот подход рассматривает личную историю исследователя как эмпирическую базу для анализа процессов усвоения культурных кодов и способов взаимодействия с окружающей средой [1, 2, 7]. Еще в начале 2000-х годов исследователь социологического направления А. Готлиб ставит автоэтнографию в один ряд с иными типами качественного социологического исследования: этнографическим, «кейс стади», «устная история», «история жизни», «обоснованная теория». Автоэтнография, как отмечает А. Готлиб, — самая радикальная из качественных исследовательских практик» [3]; она соединяет в себе позиции рассказчика и аналитика, где субъект и объект исследования существуют в одном лице. Этот подход позволяет увидеть личный опыт не как частный случай, а как проявление универсальных культурных механизмов. Результатом такого рода исследования по мнению А. Готлиб, является синтез двух равновесных позиций, рассказчика и аналитика собственной истории, ее интерпретатора, чем она подтверждает возможность отнесения автоэтнографического исследования такого плана «к научному или тяготеющего к научности направлению качественной социологии» в рамках предложенной ее типологии.
В контексте культурологии и социоэкологии автоэтнография становится способом декодирования личных культурных кодов, выявления того, как природа воздействует на становление человека — через ритуалы, телесность, труд, молчание и наблюдение. Современные исследователи (Рогозин Д., Ellis C., Adams J. L., Herrmann A. F., Jones S. H.) рассматривают автоэтнографию как форму гуманитарного знания, способную раскрывать «тонкие связи между личным и коллективным опытом» и служить мостом между наукой и поэзией опыта [8, 10, 11].
В собственной исследовательской практике автор использует автоэтнографический подход для анализа личных воспоминаний детства, связанных с пребыванием в природной среде. Эти данные становятся основой для понимания механизмов включенности человека в экосистему, а также для выявления взаимосвязей между природным опытом и последующим формированием культурных кодов личности. Полученные наблюдения дают материал для дальнейшего осмысления адаптационных процессов и разработки методики декодирования контекстов повседневности.
«Мы все лето были предоставлены себе и природе. Ранним утром выскакивали на крыльцо, осматривались по сторонам и бежали кто куда заниматься своими детскими делами. Я любила рисовать на большущей ржавой цистерне камнями, которые находила на гравийной куче недалеко от нашего лесного дома. Бочка служила сосудом для сбора воды — поливать огород. В нее с помощью переносного насоса и длиннющего черного шланга накачивалась вода из канала (дед нес насос с большого пригорка несколько бьефов вниз, опускал в воду, где-то что-то включал, и вода по шлангу текла в нашу цистерну и по совместительству многоразовый мольберт для творчества».
Подобные воспоминания автора дают нам представление о способах познания окружающего мира ребенка без специально подготовленных пространств для творческой и игровой деятельности. В городской среде нередко ребенок становится пассивной принимающей стороной, которой предлагается проявить творческую активность, в роле «проводников» в таких случаях выступают родители, педагоги, а также арт-терапевты или психологи, которые побуждают ребенка войти во взаимодействие с творческими материалами, природными артефактами или окружающей естественной природной средой. Степень вовлеченности в невербальное взаимодействие с природными элементами можно проследить в следующем отрывке воспоминаний:
«У меня была целая коллекция разноцветных пишущих камней, и всю бочку я покрывала рисунками, которые или обновляла с помощью намоченной в ведре тряпки, или же мои творения смывались сами нахлынувшим дождем. Иногда было досадно, что недоделанное искусство было преждевременно смыто крупными каплями нежданного ливня, но солнце и ветер высушивали стенки бочки, и она как новая представала для меня чистым рыжим листом. Он снова манил меня творить, изливать свои детские фантазии – цветы, деревья, грибы, лица, буквы. Все, что приходило мне в голову, раз за разом отпечатывалось на округлых боках цистерны».
«Камни я подолгу отбирала по цвету, находила разные оттенки: желтые, розовые, рыжие, мятные, голубые, белые. Тесты камней я проводила сразу на куче – найдя какой-нибудь плоский сероватый гладкий камень черкала по нему другими, подходящими на первый взгляд для коллекции, камнями, но не все из них шли в творческую копилку» (из автоэтнографических заметок автора).
Представленные систематизированные ребёнком коллекции природных материалов (камней) могут свидетельствовать о высокой включенности ребёнка в природную среду. Многочасовое свободное пребывание и взаимодействие с естественной средой способствует более детальному её освоению, развитию логического восприятия, способности к аналитическому мышлению и цветового интеллекта.
В то же время такое интуитивное, невербальное познание окружающей действительности не формировало у ребёнка понимания общепринятых, закреплённых в привычном городском социуме понятий — таких, как «акварель», «гуашь», «пейзаж», «палитра», «цветовой спектр» и других. Это влияло на различие в восприятии одних и тех же явлений и процессов между детьми, усвоившими базу терминологии, и детьми, воспитывающимися с преобладанием невербального, чувственного способа познания мира.
Опыт показывает, что раннее погружение ребёнка в природную среду формирует устойчивый набор ценностей, установок и поведенческих паттернов, которые впоследствии интегрируются с кодами социальной среды.
В ситуации преобладания природной среды над социальной (городской) дети усваивали особый набор культурных кодов, что демонстрируют воспоминания, зафиксированные автором:
1. Чувство принадлежности к экосистеме, а не обществу.
«Жизнь в лесу научила нас любить природу, общаться с ней, уметь наслаждаться простыми вещами – ветром, солнцем, дождем, травой, утренней росой, рассветами и закатами. Слушать пение птиц и черпать вдохновение в лесной тишине, наблюдать и видеть мелочи вокруг, наслаждаться жизнью без оценок, без оглядки на внешность, одежду, на количество денег – эта реальность почти не касалась нас. Иногда нам могли из города передать по батончику «Натс» или «Марс», и было это сладким удивлением, но и все на этом».
Постоянное погруженное состояние в природную среду позволяло вступать в тесный симбиоз нею.
«Мы изучали ее каждый день, впитывая ее законы, узнавая ее язык и ритуалы. В лесу не нужно было ни перед кем «выступать», заслуживать уважение или дружбу. Мы были настоящими. Одежда была функциональной, еда простой, эмоции честными. В лесу мы освобождались от необходимости соответствовать каким-то стандартам».
2. Формирование «активного», а не потребительского отношения к жизни.
«Мы умели трудиться. Нас всячески приобщали к помощи в хозяйстве, огороде, сбору ягод, грибов, трав. Мы сажали картошку и овощи, пропалывали грядки, собирали колорадского жука на картофельном поле, помогали сгребать скошенную траву, собирали сено, кормили куриц и скот. Я умела доить коз. Бабушка давала мне миску под молоко, и я с ним ходила в хлев, чтобы сцедить набухшее вымя козы, раздобыть горячее, парное молоко. Мы собирали землянику, чернику, малину, бруснику и грибы, чтобы на вырученные средства к осени купить одежду и необходимые товары к школе».
Опыт автора отражает образ жизни, в котором «действие» и «труд» имели ощутимые и видимые результаты. Такой уклад формировал у человека множество практических навыков, способствующих развитию предприимчивости и выносливости. Одновременно с этим складывался индивидуальный набор культурных кодов, с которыми позднее происходила инициация в новые культурные контексты — городскую жизнь, школьную среду.
3. Физическая выносливость, как естественная стратегия жизненного уклада.
«Физическая подготовка у нас была отличная, мы постоянно лазали по деревьям. Я любила сидеть на макушке старой березы и высматривать деда, уехавшего на мопеде за хлебом до ближайших магазинов. Так как рядом с нашим домом больше никто не жил, нужно было проехать лес, потом большое поле, потом снова лес, потом снова поле, и там был небольшой магазинчик, в котором могло не оказаться хлеба, тогда дед ехал в другое село. В другие разы мы могли идти этот путь пешком, потом возвращались также обратно. В сезоны сбора лесных даров мы ходили по 5-7 километров в день в поисках грибных мест, болот, полных ягод и лесных полян. В такие походы мы уходили почти на день, на 6-12 часов, а в запасе были только вода, чай или хлеб, если хотелось есть, ели ягоды, которые находили, но в целом о голоде не думали».
Подобные воспоминания автора о лесном детстве воспроизводят общую картину складывавшегося образа жизни в постоянном контакте с природой. Природа выступала и «кормилицей», подобно примерам собирательства у первобытных племён, взращивая доверие к предлагаемым ею диким плодам, и развивающим, познающим «тренажёром» для формирования умения ориентироваться в природном разнообразии, а также прививала навыки ориентирования на местности и формировала физическую выносливость.
4. Большая значимость невербального общения с миром.
«У нас не было назидательных бесед с родителями, мы с братьями воспитывались через погружение в среду свободного познания мира ощущениями и тактильными восприятиями, параллельно впитывали модель человека "трудящегося", где невербальное взаимодействие и пример старших были во главе.
Помню, когда бабушке было 70 лет, и она все также продолжала вставать в 4 утра, ходить на реку с большущей корзиной белья, полоскала его, потом возвращалась и шла снова с такой же корзиной и серпом, но уже за свежей крапивой для скота. Она, почему-то уже без перчаток, нарезала до верха крапивных стволов, водружала корзину на куске веревки за спину и шла с палкой обратно, с улыбкой на лице приходила и занималась другими делами дальше, лишь днем могла прилечь на часок, чтобы набраться сил. Ее пример впечатался в мою картину мира, как образ проводника-ориентира».
Заключение
Фрагменты личных воспоминаний автора о детстве показывают, как природная среда — через труд, созерцание и игру — становится первой школой осмысления происходящих вокруг явлений и процессов, а также базой для формирования особого набора культурных кодов, которые станут своего рода «предустановками» для ценностных ориентиров и жизненных восприятий действительности.
«Лесной дом диктовал свои правила, алгоритмы существования, формировал наш культурный код. На несколько месяцев в году мы были отрезаны от всего внешнего мира. Только редкие появления жителей другой реальности становились для нас знаками существования иной жизни» (из автоэтнографических заметок автора).
Фрагменты воспоминаний автора, как формы эмпирического наблюдения позволяют сделать некоторые выводы о том, что дети, выросшие в природном контексте, демонстрируют иные способы коммуникации и восприятия: их взаимодействие с окружающим миром часто строится на наблюдении, созерцании и невербальном обмене. В таких условиях формируются специфические формы внимания, сенсорной чувствительности и внутренней устойчивости, которые могут рассматриваться как базовые элементы культурного интеллекта. Анализ природного детства позволяет переосмыслить границы между экологическим и культурным.
Автоэтнографический анализ позволяет выявить, что взаимодействие с природой — это не только экологическая, но и символическая практика. Каждое действие — от сбора ягод до наблюдения за птицами — является актом участия в культурном процессе природы.
Таким образом, сопоставление природного и социального контекстов через призму автоэтнографического анализа открывает перспективу исследования не только переходов между социальными сферами, но и перехода между природным и культурным пространством — как двух взаимосвязанных форм существования человека, что позволяет переосмыслить границы между экологическим и культурным. В данном примере природный контекст выступает не как «вне культуры», а как её изначальное основание. Здесь природа — не объект познания, а равноправный участник культурного диалога, подтверждает, что природная среда выступает не только пространством взаимодействия человека с природой, но и активным культурным агентом, формирующим структуру его восприятия, поведения и смыслов.
Выводы, сделанный в ходе исследования, могут быть использованы в исследованиях культурной адаптации, арт-терапии и эко-гуманистике, направленных на развитие способности человека понимать и трансформировать собственный культурный контекст.
Литература
- Багдасарова Я. Автоэтнография: исследователь в роли «Антропологизируемого» // Вестник Санкт-Петербургского университета. Социология. – 2008. – №2. – С.134-145.
- Гавристова Т.М., Хохолькова Н.Е. Тойин Фалола: Автоэтнография как способ деколонизации африканской эпистемологии (рецензия) // Ученые записки Института Африки. – 2024. – Nº 3. –. 169-171. https://doi.org/ 10.31132/2412-5717-2024-68-3-169-171
- Готлиб А. С. Качественное социологическое исследование: познавательные и экзистенциальные горизонты. – Самара: Универс-групп, 2004. 448 с.
- Дерябо С. Д., Ясвин В.А. Методики диагностики и коррекции отношения к природе. – М.: ЦКФЛ РАО, 1995.
- Копытин А. И. Концептуальные основы эко-арт-терапии // Медицинская психология в России. – 2019. – T. 11, № 1. – C. 4. doi: 10.24411/2219-8245-2019-11040
- Копытин А. И. Экогуманистика как путь согласования бытия природы и человека // Экопоэзис: экогуманитарные теория и практика. – 2020. – №1. – С.12-23.
- Рогозин Д. Как работает автоэтнография? // Социологическое обозрение. – 2015. – Т. 14. – № 1. – С. 224–273.
- Рогозин Д. 55 книг по автоэтнографии издательства Routledge, изданных за последние десять лет // Пути России. – 2024. – Том.2, №3. – С. 236–241.
- Ясвин В.А. Психология отношения к природе. – М.: Смысл, 2000.
- Ellis C., Adams J. L., Bochner A. P. Autoethnography: An Overview // Forum: Qualitative Social Research. – 2011. – №12. – р. 23-35.
- Herrmann A. F., Jones S. H. Voicing the Personal: Autoethnography as Poetry. – London, Routledge. – 2016.
Ссылка для цитирования
Бурухина А.В. Природная среда как культурный контекст существования человека: автоэтнографический подход // Экопоэзис: экогуманитарные теория и практика. – 2026. – T. 7, № 1. [Электронный ресурс]. – URL: http://ecopoiesis.ru (дата обращения: чч.мм.гггг).
Все элементы описания необходимы и соответствуют ГОСТ Р 7.0.5-2008 "Библиографическая ссылка" (введен в действие 01.01.2009). Дата обращения [в формате число-месяц-год = чч.мм.гггг] – дата, когда вы обращались к документу и он был доступен.
Burukhina A.V. Natural environment as a cultural context of human existence: an autoethnographic approach // Ecopoiesis: Eco-Human Theory and Practice. – 2025. – Vol.7, №1. [open access internet journal]. – URL: http://ecopoiesis.ru (d/m/y)